Валерий Крапивин (eltoledo) wrote in baltarchive,
Валерий Крапивин
eltoledo
baltarchive

Ирина Сабурова

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЬ ОБ ИСЧЕЗНУВШЕЙ РИГЕ

«Жизнь кончилась. Началась история. У счастливых народов ее не бывает. У счастливых людей тоже». Счастливые люди с детства растут среди сказок и в зрелые годы защищаются от житейских невзгод добрыми сказками, словно красочными рыцарскими щитами. Щитами не тех свирепых рыцарей, что жили в реальной истории и в окровавленных плащах рубили головы сарацинам на тесных улочках Иерусалима, а тех сказочных рыцарей, которые спешили на помощь униженным и оскорбленным, спасали от колдовского сна принцесс в благородном порыве силой своей любви. Такие каменные рыцари издревле стерегли покой Риги. Им с отрочества отдала свое девичье сердце Ирина Кутитонская, будущая сказочница Ирина Сабурова, родившаяся в этом балтийском городе 19 марта по старому стилю 1907 года. В эпоху Российской империи.
Вряд ли кто лучше Ирины Сабуровы воспел на русском языке красоту, очарование и сказочность Риги: «Они долго бродят еще, прижимаясь друг к другу, по кривым улочкам старой Риги. Вечером в них пустынно и тихо. Нижние этажи домов – сплошь мастерские и магазины. На одной улице только кожи, на другой – мясные. Многим фирмам по сотням лет. Вывески простые, тусклые, вывески не нужны. Прадеды и деды покупали книги у Кюммеля, а кофе у Менцендорфа, внуки и ощупью найдут дорогу. Богатство не выставляется напоказ, оно только чувствуется в забитых товарами магазинах, в глубине складов с громыхающими замками, ключи к которым подбирались еще в то время, когда Рига была славным Ганзейским городом, перекрестком Востока и Запада».
Ну где найти лучшего проводника по рижским улочкам? Ирина Сабурова цепко и любовно видит такие детали, которые ускользают от прочих глаз, и видит их так, что еще чуть-чуть – и провалишься в какое-то гофмановское волшебство, в рождественское чудо:
«Витрины дорогих магазинов на Известковой залиты светом. Хрустали, цветы, шелк, груды конфет. Прорезав Старый город, вобрав в себя все улицы и закоулки, Известковая суживается, тускнеет и выбегает под звезды темного неба на Ратушной площади. Справа – колонны городской библиотеки. Слева через глубину площади тянется фронтон Дома Черноголовых – каменная поэма. В этом доме затянуты гобеленами стены и в парадных залах портреты шведских королей и русских царей. В нишах стынут рыцари в латах, над дверьми гербы, окна в расписных стеклах. На площади перед домом на невысоком пьедестале рыцарь сторожит город. За несколько шагов до набережной извиваются узенькие переулки. Ставни плотно закрыты, из-за них тянет запахом смолы, пеньки. Переулки вливаются в ларечные ряды с навесами – пестрый, грохочущий днем рынок. Набережная обрывается гранитными плитами над мутной водой. На чугунные тумбы причалов захлестнуты концы, покачиваются рыбачьи шхуны, буксиры, пароходы. На пристани визжат весело несущиеся трамваи с разноцветными огнями номеров. Вдоль набережной качаются, как прирученные звезды, огни фонарей. После запутанной скученности Старого города – синий простор. Но в темноте шуршит и ворочается, плещет спокойная широкая Двина, медленно дышит навстречу свежему морскому ветру. Смелые дуги красавца железнодорожного моста упираются в гранитные быки с белой каемочкой пены внизу, уходят далеко, становятся совсем маленькими. Там, на темном и невидном Задвинском берегу тоже тянется сверкающая цепочка, но ее видно только с половины мостов – широка Двина. Море и башни. Ветер и цветы. Это – Рига. Город был построен католическим епископом на слиянии речонки Ризинг и Двины семьсот с лишним лет тому назад. Его строили дальше: орден, епископы, купеческие гильдии, шведские короли, русские цари. Ливы, немцы, шведы, русские и латыши. Рига – символ Балтики».
Будь моя воля, я бы поставил на одной из тихих живописных рижских улочек скромный бронзовый памятник в человеческий рост, без всякого постамента или пьедестала: молодую женщину с чертами лица Ирины Сабуровой, в легком летнем платьице, гуляющую среди других рижан, которых она так любила.
Вряд ли это было возможно сделать в советское время, но теперь – почему бы нет?
Краем глаза она видела обе русские революции – и февральскую, и октябрьскую, когда гостила у бабушки в Петрограде. Юной восторженной рижанке было тогда 10 лет. Неопрятные и злые говоруны-демагоги в кожанках и в солдатских шинелях с красными бантами пробудили в девочке лишь страх и желание спрятаться от галдящих революционных толп там, где их нет. Собственно Рига от этого петроградского безумия не страдала. В родном городе на Балтике Ирина Кутитонская, дочь русского кадрового офицера, спокойно училась, ничего не ведая о трескучих большевистских фразах о пролетарском переделе мира, в русской и немецкой гимназиях, потом – во Французском институте. С тех пор знание основных европейских языков помогало ей выжить и зарабатывать на хлеб насущный в тех ситуациях, когда иные русские эмигранты опускали руки от бессилия и безнадеги. Россию корежило в кровавом лихолетье, а в уже независимой Латвии жизнь текла в привычном накатанном русле, как будто Российская империя не рухнула, а лишь перекочевала на Запад, в балтийские страны, чуть приноровив свои законы и устоявшийся веками быт к новым необычным обстоятельствам.
В тогдашней Латвии Ирина Сабурова не чувствовала себя русской эмигранткой: она ведь была коренной рижанкой! Позже в предисловии к своему роману «Корабли Старого города» она напишет: «…можно даже сказать, что наше прошлое (свободная жизнь в свободной стране) – это, Бог даст, будущее России». Эту сокровенную веру она передаст в романе главной героине по имени Джан, или Надежде Николаевне Бей-Тугановской, исконной русской балтийке, которая вобрала в себя очень многое от самого автора: «Мы вот тут сидим, бывает, что и латышей поругиваем, - а ведь не понимаем, в сущности, какое счастье: ведь мы у себя дома! И в России, и не в советской. Пусть теперь Рига другая, пусть масштабы не те. Но ведь живем неплохо, и дома. Извозчики так по-русски предпочтительно изъясняются. А во Франции, в Германии, везде, кроме Харбина, русский – только эмигрант».
Плач по утраченному счастью, по колоритному русскому имперскому быту, бережно хранимому в независимой от большевиков Латвии десятилетиями после краха Российской империи, слышен во многих произведениях Ирины Сабуровой. Это ее лейтмотив. В книге «Счастливое зеркало» (Мюнхен, 1966) она доверила многие свои мысли обычной русской женщине, приехавшей в Прибалтику в сороковом году вместе с советскими войсками, но без идейной большевистской каши в голове, а с открытым честным сердцем:
«Что я почувствовала, когда европейский город увидела! Вы все говорили, что у вас ничего больше нет, и улыбаться разучились… с нашими разучишься, а все-таки эта свобода у вас только вчера еще была, я вашим вчерашним воздухом дышала – как в сказке, ходила все, смотрела, руками трогала! Да не только там ночные рубашки атласные, что некоторые себе, по простоте душевной, на платья бальные покупали. Что ж, тут ничего стыдного нет. Да и вы подшучивали не со зла, я ведь понимаю. Но, Боже мой, ведь это было прежней Россией и Европой, всё вместе, чудом сохранилось, и все новое, крестьяне на хуторах, старинные имения сокращены, но нетронуты, кого ни возьми – усадьбы свои… вы же не понимали этого, наверное, а ведь вы жили уже в нашем будущем, это вот ваше двадцатилетнее прошлое – у нас только в будущем…»
Но это была уже умирающая Рига. И в первую очередь большевистскими руками из нее вытравлялся дух старого русского быта, которым так восторгался в 1929 году посетивший Латвию Андрей Седых:
«А за каналами начинается Московский форштадт. Тут вы чувствуете себя совсем в России. Мостовые вымощены крупным булыжником, пролетка безжалостно подпрыгивает, вас бросает из стороны в сторону. По обеим сторонам Большой Московской лепятся одноэтажные деревянные домики с флигелями, с крылечками и александровскими колоннами. Деревянные ставни откинуты на крючки, на окнах белоснежные занавески, герань, бесчисленные горшки с цветами и клетки с канарейками. В этих домах живет мелкое рижское купечество, бывшие чиновники, вдовы, сдающие комнаты внаем, «с утренним самоваром»; комнаты здесь огромные, в три-четыре окна, тщательно выбелены, уставлены кадками с фикусами, столиками с семейными альбомами в плющевых переплетах. В подворотнях девушки лущат семечки, у колониальной лавки Парамонова какой-то паренек перебирает трехрядную гармонь и в такт себе подстукивает подковами. Колониальная лавка набита товаром. У дверей выставлены бочки с малосольными огурцами, с копченым угрем, рижской селедкой. А за прилавком вы найдете лососину, которой гордится Рига, кильки, шпроты, водку, баранки, пряники. У дверей стоит бородатый мужчина в рубахе навыпуск и серебряной цепью через живот – должно быть, сам хозяин, господин Парамонов. Время к вечеру – не сходить ли попариться в баньку? Банька здесь же, в двух шагах, и не одна, а несколько. В баньке дадут гостю настоящую мочалку, кусок марсельского мыла и веничек, а по желанию поставят пиявки или банки. А после баньки можно зайти в трактир – в «Якорь» или «Волгу», закусить свежим огурчиком, выпить чаю с малиновым вареньем… Так живут на Московском форштадте русские люди – отлично живут, не жалуются».
И никуда, казалось, от них Российская империя не уплывала: как пустила корни в Риге, так и цвела себе до прихода большевиков в сороковом году. Ирина Сабурова, кстати, жила некоторое время на Московском форштадте и с любовью вспоминала на чужбине, уже будучи изгнанницей, тот самый знаменитый трактир «Волга», прославленный на всю Ригу мясной и рыбной солянкой и ароматным чаем в пузатых кузнецовских чайниках. А теперь сравните этот кустодиевский щедрый русский быт с тем, который утвердился к 1930-м годам в советской России (достаточно почитать рассказы о том времени Михаила Зощенко).
Конечно, никакого земного рая в тогдашней Риге не было. И пожаловаться Ирине Сабуровой было на что. Отца она потеряла очень рано: тот сгинул где-то в пожарах гражданской войны, защищая погибающую Россию. Вся забота о троих детях легла на плечи матери. Неудивительно, что Ирина постаралась как можно скорее самостоятельно встать на ноги и не быть обузой близким. Она очень рано стала писать: сказки, заметки, фельетоны, статьи. Подрабатывала корректором в рижской газете «Сегодня». А в 19 лет вышла замуж за бывшего есаула, георгиевского кавалера, поэта Александра Перфильева.
Тот с превеликими мытарствами перебрался в Ригу в 1921 году. Родом из сибирских казаков, Александр Перфильев в раннем детстве совершил с отцом путешествие в Монголию и Китай: в этой экспедиции был открыт мертвый город Хара-Хото. Удивительно, но свой род юный путешественник возводил чуть ли не к Тамерлану, что было, разумеется, поэтическим преувеличением. Зато никакой лирики не было в его боевой закалке. В первую мировую он хлебнул немало горя – и контузии, и ранения. Георгиевский крест получил за бои в Восточной Пруссии. Понятно, что в гражданскую войну он воевал против большевиков. Тому были и личные причины: в 1918 году в красном Петрограде умерла его первая жена и малолетняя дочь. Такое не прощается. Пули на сей раз обошли его стороной. В мирной Риге он поначалу зарабатывал на жизнь казачьим ремеслом – выездкой скаковых лошадей, но потом с головой ушел в журналистику, встретил Ирину Сабурову…
Говорят, что тексты ко многим популярным романсам тогдашнего рижского эстрадного короля Оскара Строка сочинял Александр Перфильев, считавший подобную работу «халтурой» и утаивавший свое имя. Слова томного жгучего романса «О, эти черные глаза», из которого до сих пор не выветрилась былая громкая слава, тоже детище бывшего есаула, первого мужа Ирины Сабуровой.
Их брак распался в 1940 году. К тому времени Александр Перфильев издал в Риге уже три сборника своих стихов, а его жена – книгу сказочных новелл «Тень синего марта» (1938). Литературная слава мужа была звонче. Семейную жизнь осложняли его легкие победы над женщинами: все-таки казак, кавалерист, герой, а за фортепиано – кудесник, а еще – остроумец (в послевоенные годы он реализует этот свой дар в блистательных фельетонах для мюнхенского журнала «Новый Сатирикон»), любую покорит. Возможно, это было причиной развода, а возможно, тайна коренилась в благородных чувствах: в 1940 году с приходом в Ригу советских чекистов иметь мужа-есаула с антибольшевистским прошлым было опасно. Не исключено, что Александр Перфильев с помощью развода освободил свою жену и сына Олега от лишнего риска. Сам он ушел в бега, скрывался ночным сторожем от ареста и пересидел тяжелое советское время. Потом пришли гитлеровцы. Очередная чудовищная война разметала распавшуюся семью. Ирина Сабурова с сыном в 1944 году оставила Ригу. Каждому теперь предстояло испить свою чашу страданий, горя и лишений.
Запутанные эмигрантские дороги привели Ирину Сабурову в лежащий в руинах Мюнхен, в американскую зону оккупации, в лагерь для перемещенных лиц. Свой тогдашний опыт она описала много позже в книге беллетризованных мемуаров «О нас» (Мюнхен, 1972), где черты авторской судьбы угадываются в персонаже Демидовой. Среди русских лагерников она стала известна тоненькой книжицей своих новых сказок «Королевство алых башен» (Мюнхен, 1947): видимо, потребность в чуде и сказочных образах после войны особенно обостряется. «Помню, как тогда тоненькая книжечка Ирины Сабуровой была для многих настоящим праздником и уходом от все еще мрачной действительности с неизвестным будущим», - вспоминала русская беженка Валентина Синкевич. А Яков Горбов в парижском журнале «Возрождение» изумлялся: «Кругом – развалины. От уходящей корнями в средневековье старой Германии, Германии романтической, Германии музыки, науки, верований, искусств, той, у которой до Бисмарка, Вильгельма Второго и Гитлера была прочно установленная репутация одного из главных очагов культуры, на первый взгляд не остается ничего. Но Ирина Сабурова подсмотрела в хаотическом этом нагромождении неподвластные течению времени, безразличные к внешним изменениям образы – и образы эти «сказочны».
Сказки русской изгнанницы-рижанки, осевшей до конца своих дней в Мюнхене, не искрились безудержной радостью, не фонтанировали раблезианским весельем, в них всегда жила потаенная грусть, нотки печали, недетской тоски. Один из самых излюбленных ее образов, ставший символом катастрофического времени, - лебедь. Он присутствует и в книге «О нас», определяет главный нерв произведения об Анне Павловой «Бессмертный лебедь» (Нью-Йорк, 1956), но лучше всего выражен в рассказе «Лагерная Богоматерь»:
« - Не знаю, как вы, профессор, а я очень Врубеля люблю. Одна открытка у меня до сих пор сохранилась, с прежних времен еще, «Царевна-Лебедь», и вот в ней я странное заметил. Помните? Камни и скалы на берегу моря, выходит из воды царевна, лебединые крылья, фата, жемчужный кокошник, глазами синими смотрит, и всё это по-врубелевски написано. Но в другом дело. У нас ведь с древней еще Руси – лебедь самая любимая народная птица, и самая светлая. В языке даже проследить можно – все ласкательные слова: лебедушка, лебедка, лебединая шея. Лебеди в орнаменте, на царских пирах в перьях на золотых блюдах подавались. А уж о сказках говорить нечего. Лебедь – символ любви к людям, мудрости, помощи, снисхождения, ласки – самый светлый образ. Заметили? Такой ее и все художники писали – кроме Врубеля. А когда он ее писал, Анна Павлова своего «Умирающего лебедя» создала, лебединую песню – не эпохи ли? И у врубелевской Царевны-Лебеди жуткие глаза. Будто видит нездешнее, по ту сторону, то, что грядет сюда неотвратимо – всю кровь, страдания, ужас – всё, что потом и действительно наступило, только нам тогда не видно было. А она увидала, содрогнулась – и знает, что ни удержать, ни помочь не может… вместе с умирающим лебедем – странное совпадение, не правда ли?»
Однажды в Мюнхен после скитаний по военным дорогам, через горящую Прагу, сквозь пламя, огонь, воду (разве что медных труб не было) пришел ее первый муж, казак и поэт Александр Перфильев. Они не стали и не могли жить вместе, как в Риге, единой семьей. К тому времени Ирина Сабурова была замужем за бывшим морским офицером русского флота, бароном фон Розенбергом (он умрёт в середине 1960-х). Но единственный ее сын Олег был рожден в первом браке, в любви и надеждах на лучшую жизнь. Перфильев остался в Мюнхене до своей смерти в 1973 году. Бывшие супруги помогали друг другу, иногда зарабатывали деньги в одних и тех же местах – в одних и тех же эмигрантских журналах или на радиостанции «Свобода». Пережили вместе и совместное горе, когда в 1960 году умер после неудачной операции их сын Олег. Потом пришел черед оставить этот мир его отцу. Для Ирины Сабуровой это был тяжелый удар: наверное, она чуть смягчила боль, издав посмертный сборник стихов своего первого мужа. Ей было органически чуждо чувство отчаяния и уныния, испытания закалили ее, она была сильной женщиной, вечной труженицей, не терпимой к лени и пустым житейским жалобам. Но в поздних ее стихах ощутима усталость:

Всю жизнь я в клетках томилась,
Вылет из них искала.
В одни меня посадили,
В другие сама попала.
Теперь, наконец, устала.
Забилась в углу и довольна.
Как будто даже… не больно.
Есть солнце. И в небе, и в луже…
А вылет? Он больше не нужен.

И все-таки однажды вылететь пришлось. Ирина Сабурова умерла в Мюнхене 22 ноября 1979 года.


Валерий Крапивин
Опубликовано в журнале "Кентавр. Исторический бестселлер" (2009, №1)

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments